«С мёртвых снимали одежду, чтобы согреться»: как выживали в «Озаричах»

11 апреля / «Витьбичи» / Нина Писаренко /. Сегодня Международный день освобождения узников фашистских концлагерей. 

Лагерь смерти «Озаричи» в полесских болотах существовал всего девять дней – с 10 по 18 марта 1944 года. Но за столь короткое время здесь погибло более 20 тысяч человек — узников не кормили, они круглые сутки находились под открытым небом, а еще заражали друг друга сыпным тифом. Это было биологическим оружием, которое немцы намеревались использовать против Красной Армии.

Находилась в «Озаричах» и Екатерина Иванова (в девичестве Каверзникова) из Орши, которая в зрелом возрасте возглавляла в городе организацию бывших несовершеннолетних узников фашизма. Катюше было всего четыре года, когда мама с пятью детьми и бабушкой попали в этот страшный лагерь. Выжила чудом, а две ее сестрички умерли от тифа и навсегда остались в болотах.

Мама и бабушка так часто вспоминали, как немцы сгоняли людей из деревень, и они оказались за колючей проволокой с заминированными подходами, что Катя уже не знала, помнит лагерь смерти сама или по рассказам своих близких. Но это леденящие душу воспоминания.

К сожалению, Екатерины Агапеевны, замечательной женщины, в живых уже нет. Но ее рассказ о том страшном периоде сохранился в моем журналистском блокноте (мы познакомились во время моей командировки в Оршу). Предлагаю его вашему вниманию. Чтобы помнили и понимали – такое не должно повториться.

Немцы лютовали. Узников вели в лагерь шеренгой, стоило кому-нибудь упасть или заплакать, как расстреливали на месте или, проткнув штыком, отбрасывали на обочину. В лагере, который находился в болотах, не разрешалось даже наломать хвойных веток, чтобы смастерить укрытие. Сидели на обледенелой земле. Сестрички, братик и я прижимались к маме или бабушке и так спали. Умерших сначала сбрасывали в ров, выкопанный неподалеку, но ежедневно умирали тысячи человек и вскоре трупы лежали вперемежку с живыми телами. Когда налетал порывистый ветер или сыпал колючий снег, с трупов снимали одежду, чтобы кое-как укрыться и согреться.

Мама уже болела тифом, а я очень хотела есть, и бабушка боялась, чтобы мой писк не услышала немцы, — могли сразу убить, как они это делали. На груди она спрятала немного муки, отрывала от кофты тряпочку и делала для меня соску. Я сосала и ненадолго успокаивалась. А однажды братик изловчился и поймал птичку. Бабушка, таясь (разводить костер тоже не разрешалось), сварила из нее суп в консервной банке. Помню, что, когда я проснулась, мне протянули банку, из которой торчали птичьи лапки. Суп был необыкновенно вкусный…

Всю жизнь у меня на даче на каждом дереве висели синичники и скворечники — отдавала долг птичке, спасшей мне жизнь…

Бабушкино решение

Туалетов не было, и в скором времени территория лагеря напоминала отхожее место, тем более, что узники болели не только тифом, но и дизентерией. Воду брали из луж, и она была кроваво-красной. Две моих сестрички уже умерли. Мама, свалившись с тифом, бредила. У меня были обморожены щеки и ножки, тело от недоедания превратилось в тряпичное. Как говорила бабушка, я была куском мяса...

Когда нас освободила Красная Армия и узников стали выводить из болот, бабушка, думая, что я почти мертва, решила оставить меня в болоте. Выбрала кочку и, перекрестившись, положила полуживое тело. Не успела наша семья сесть в машину, в которой вывозили узников, как очнулась мама. Первое, что спросила, имея в виду меня:

— А где девочка?

— Оставила в болоте, она не жилец, — заплакала бабушка.

— Вернись, забери ее, — стала просить мама. — Может, по дороге будет кладбище, похороним, как положено, а, может, война закончится...

Бабушка вернулась, нашла меня, привязала к себе передником — мои голова, ручки-ножки болтались безжизненно. В доме, где временно поселили нашу семью, меня вместе с тряпьем положили за печку. Отогревшись, я заплакала, и хозяйка удивилась:

— Кто у вас там?

— Девочка умирает…

Я выкарабкалась, но долго не ходила. Война закончилась. Папа, который вернулся с фронта, отвозил меня в школу и обратно. А училась я только на «отлично», и учиться мне очень хотелось. Однажды вместо прежней учительницы в класс пришел новый учитель. Посмотрев журнал, увидел мои пятерки и вызвал меня к доске. Встала и, как обычно, осталась стоять за партой — я всегда отвечала с места. Учитель этого не знал и, укоризненно покачав головой, произнес:

— Садись. Два.

Назавтра история повторилась. Он только поставил в журнал двойку, как кто-то из одноклассников тихо сказал:

— А она из лагеря, поэтому не ходит.

Учитель подошел ко мне, опустился на колени и, взяв мои руки в ладони, заплакал:

— Катюша, прости меня…